8 мая 2021

Жизнь простая, жизнь живая, жизнь вечная

К счастью, не все становится литературой...
Жизнь простая, жизнь живая, жизнь вечная
807

Утренний комар старательно пел свою невеселую песенку, но как только раздался короткий аплодисмент, артист пал. Наступил месяц, приятный всем людям. Месяц май.

Надо бы заняться и написать календарь греческой природы. Что-то вроде такого: февраль – цветут миндаль и мимозы, в марте – апреле – апельсин, померанец и лимон, а также просыпаются черепахи. Май – время пробуждения светло-салатовых ящериц и многохромных роз. Изгороди украшены крупным цветочным орнаментом. Высокая грудь неба лежит в бельэтаже облаков, украшенных солнечной позолотой. Цветочный сок набрался сладости, и старые хозяйки принялись варить из него элегантное розовое варенье.

На агоре непривычно тихо. Не слышно немелодичных воплей зазывал. Наверное, на них тоже подействовала жара. Госпожа Аспасия отошла в сторонку с подругой. Мне показалось, она жаловалась. Действительно, подойдя поближе, я расслышала, как она озабоченно сказала:

– Он пьет каждый день.… 

Только через некоторое время я сообразила, что она имела в виду базилик, который растет у нее на балконе.


***

Прокопий под стать общему настроению был тих и грустноват, но бодр. В отчаянно пахнущей стиральном порошком красной футболке он переступал туда-сюда перед своим прилавком неосязаемыми шагами боксера в весе пера. 

– Каракатица для тушения? – спросила его госпожа Гого.

– Эта малышка хороша и для жарки. Хороша для всех и для всего! – возразил Прокопий.

– Не думаю, – подняла бровь Гого.

– Верь мне, как Евангелию! – приложил руки к груди Прокопий.


***

… Госпожа Марфа тем временем торговала помидоры у Апостола.

– Не жестковаты? – по обыкновению засомневалась она.

– А они и не для еды, – спокойно ответил Апостол.

– Для чего тогда? – озадачилась Марфа.

– Классические. Для соуса. – Апостол взял в руки мешок. – Тебе как постоянной покупательнице отдам целых два килограмма. Видишь, – показал он на прилавок, – как быстро кончается классика. Больше у меня ее нет!

***

Клубника выложена ровным красными рядами. Воздух возле нее горячий, розоватый, подрагивает, как желе. Она никому не интересна, у толпы следующий кумир – дыня.

– Победила новизной? – спросила я Манолиса, показывая на нового фаворита.

– Нет, зачем новизной. Запахом!

***

– Ты взяла анис, а не укроп, – поправила Афродиту госпожа Гого. 

У Афродиты лицо соответствует ее возрасту, а голос у нее почему-то кукольный, голос ребенка, который как бы по ошибке вмонтировали в чужое тело.

– Я не ошиблась, я предпочитаю анис, – пропищала Афродита.

– Но почему?

– Он нежнее! – пожала плечами Афродита.

***

– Где Прокопий? – спросил Нектарий у Феодоры, которая шумно чистила дораду. 

Вокруг нее, как вода или как пламя, взбрызгивала кверху рыбья чешуя. 

– В турне! – не поворачивая головы, крикнула Феодора.

***

Прокопий с Манолисом сидели под соснами, углубленные в пейзаж и разговоры. Вина в их бутыли оставалось на донышке.

– Однажды я стоял на остановке и ждал такси, – сообщил Прокопий. – И вдруг меня кто-то окликнул сзади, довольно злобно. Типа: «Эй, чего ты тут растопырился! Не видишь, что ли?!» 

Манолис молча укусил очищенную от кожуры, большую и сочную, как яблоко, редиску.

– Я оглядываюсь, – продолжал Прокопий. – А там слепой. Ведет его собака-поводырь, у которой я стал на пути. И что я должен был ответить слепому? Что я вижу или что я не вижу? – в интонации Прокопия чувствовался привкус царь-эдиповской дилеммы.

– И что же ты ответил? – спросил Манолис, доедая редис.

– Что-что, – вздохнул Прокопий и долил себе вина. – Я ответил – извините! 

***

Позавчера впервые после многих месяцев открылись таверны. После рынка я зашла в свою любимую, на железнодорожной станции. Филипп, сменивший Луку, эдакая розовощекая дытына, крупный высокий парень, обычно упорный флегматик и тихоход, сегодня просто искрился и летал от счастья.

– Можно выпить стаканчик вина? – спросила у него.

– Хоть бочку! – воскликнул Филипп, показал мне на столик в тени и побежал на кухню. – Помнится, вам нравился осьминог, – схитрил Филипп, принося мне закуску. (Осьминог – не только одно из самых тонких блюд, но еще и из самых дорогих). – И обязательно скушайте хлеб. Он – божественный! Да, и у меня к вам просьба.

– Какая? – спросила я.

– Попробуйте еду при мне. Пока я здесь. 

– Филипп! – позвала его женщина за соседним столиком.

– Что? – повернулся он.

– Твой дзадзики – это бальзам. Мерси боку!

На пухлых щеках Филиппа разом взыграли тысячи амурчиков. От удовольствия он даже поклонился.

– В школе я ненавидел французский, – прошептал он. – Но сейчас осознал – язык начинает нравиться. 

***

Когда я в очередной раз проходила мимо жаровни, уже закончив покупки, увидела Прокопия. Он сидел один перед пустым столом и качал ногой с артистическим удовольствием. 

– Вы здесь еще, не ушли? – сказала я.

– Если меня не зовут, я остаюсь на месте, – улыбнулся Прокопий.

У Китса нежные чувственные греческие губы, писал Уайльд. К счастью, не все становится литературой. Как, должно быть, такими губами вкусно есть, пить, говорить и целоваться. 

Аттическая соль рыночных бесед, пышное серебро оливы. Жизнь простая, жизнь живая, жизнь вечная. Рай, в котором есть место всем. Если верить местному Евангелию.