52 дня материнства
- Ты тут счастливая!
текст

Лёля Тарасевич/Instagram, психолог и мама

фото
Евгения Валла

Я обычная мама. Бываю веселой и шаловливой, а бываю недовольной и раздражённой. Всякой бываю.

Я честно устала на карантине, у меня как будто сели батарейки, я третьи сутки не хочу играть, читать и даже разговаривать. Потухли глаза и голос стал тише.

Это нормально. У меня бывает. Моменты замедления и жажда одиночества. Сутки самой с собой и ни о чем. Смотреть в небо, слушать ветер, путаться пальцами в собственных мыслях и безжалостно выдергивать их оттуда, как седые волосы из причёски.

Но я встаю у зеркала собственного одиночества, заглядываю самой себе в глаза и... на заднем фоне тут же нарисовывается сын.

- Привет. А чего ты тут?

- Куда смотришь?

- О чем думаешь?

- Мама, всё в порядке? Ты стала очень тихая...

И на меня накатывает раздражение. Потому что это нормально - хотеть побыть в одиночестве. Нормально - любить ребёнка, но уставать быть с ним и только с ним, и только самой - вот уже 52 дня.

До этого были няни, бабушки, дедушки, воспитатели, учителя. Был мой законный выходной в воскресенье, когда сын принадлежал только папе, а я себе. Ешьте Макдональдс, играйте в гаджеты, только не рассказывайте мне об этом. У меня выходной.

А сейчас я работаю мамой 52 дня без права на передышку. И раздражаюсь. И упаковываю своё раздражение в тишину.

Так сильно злилась я только в те первые месяцы после родов, когда передо мной вдруг захлопнулись все двери. Особенно входная в квартиру. Я не могла вскочить и пойти по своим делам без оглядки на то, что в десять нуль-нуль у меня кормление. И надо поменять памперс. И укачать на сон. И снова покормить. И петь колыбельную. И купать. И качать. И так по кругу до сумасшествия.

Я почти не помню тех месяцев. Я помню только своё глухое раздражение, которое я пыталась упаковать в тишину.

Мне кажется, я была тогда отвратительной матерью. Не разговаривала, не улыбалась, не тетёшкала ребёнка, хотя должна была. Обязана.

А я не делала.

И когда на лекции по психологии я узнала про привязанность, формирующуюся в первый год жизни, то сразу же ухнула в вину. Ещё бы! Вот она, травма, несовместимая с нормальной жизнью. Теперь мой сын будет всю жизнь иметь проблемы с близкими отношениями, так в учебнике вон написано.

И да, он сейчас улыбается и на вид вполне довольный ребёнок, но я-то знаю - травма!

А вчера нашла накопитель с тысячами фоток и видео с тех самых времён. Обложилась подушками, сверху моего гнезда тут же приземлился ребёнок:

- Чего смотреть собираешься?

И мы весь вечер смотрели на кадры, где я улыбаюсь, гулю и тетёшкаю. Кормлю, приговаривая ласковые словечки, и купаю, щекоча пяточки.

На мне не видно грыж межпозвоночных дисков и синяков от бессонных ночей. А на моем ребёнке - травмы.

Я там, в накопителе, нормальная мама.

И я всматриваюсь, всматриваюсь внимательно - это точно я?

Потому что память подсовывает другие воспоминания.

И моя вина вдруг начинает вымываться потоками этих видео. И я перестаю верить накопителю памяти внутри своей головы, а верю вот этому - внешнему.

- Мама, а у меня когда-нибудь будет такой хороший ребёночек?

- Конечно, будет. Потому что дети - это счастье!

- Ты тут счастливая!

- Да, сын. И ты тоже.

Даже если мы оба этого не помним...

Пройдёт карантин, и в памяти может остаться 52 дня и состояние усталости, и внутренняя тишина.

Но я залезу в телефон и вдруг обнаружу сотни кадров, где мы хохочем на диване в обнимку, строим рожицы и ещё одна, где я уснула на коврике в процессе игры в лего. Прямо между пожарной частью и портом с акулой.

Мы тут тоже были счастливые. Даже если вдруг забудем.