О нас Стать автором Связаться с нами Реклама на сайте

Нажмите ENTER, чтобы посмотреть результаты или нажмите ESC для отмены.

Записки неримского папы

АВТОР: ОЛЕГ БАТЛУК , ПИСАТЕЛЬ, АВТОР КНИГИ «ЗАПИСКИ НЕ РИМСКОГО ПАПЫ 2«, КНИГА НА OZON

Фотография: из личных архивов редакции «Наши Дети»

Мамы много пишут о детях, о себе, о других мамах, о своих чувствах, о чувствах других мам. Каждый день появляются статьи и даже книги про грудное вскармливание, раннее развитие, совместный сон. О послеродовой депрессии, усталости и выборе между карьерой и семьей. Мы читаем, обсуждаем, спорим и дажже ссоримся. Любой из нас хотя бы краем уха слышал о том, что волнует женщин, когда они становятся мамами. С папами все обстоит иначе.

Мужчины редко высказывают вслух свои мысли по поводу отцовства. Еще реже делятся своими чувствами. И очень мало пишут. Что же чувствуют новоиспеченные отцы? Как это, быть папой?

Оказывается, это невероятно! Страшно, волнительно, трогательно, удивительно. Точно так же ухает сердце, уходит в пятки душа – от восторга и переживаний, от гордости и счастья. Папы сомневаются, боятся, ревнуют, их так же, как и мам, накрывает любовью.

Олег Батлук рассказывает об этом в своей книге «Записки неримского папы 2», которая недавно вышла в издательстве АСТ. Рассказывает легко, весело, иронично. Так, что порой хочется смеяться, а порой на глаза наворачиваются слезы.

Вв уже знакомы с творчеством Олега. На наших страницах часто появляются его блестящие зарисовки. И Нам было невероятно сложно выбрать отрывки, чтобы познакомить вас с этой потрясающей книгой, ведь она великолепна от начала до конца.

Приятного вам чтения. Мы искренне завидуем тем, кому только предстоит это удовольствие.

********

В моем советском детстве и отрочестве я занимался в конькобежной секции.

Зимой мы до посинения, в буквальном смысле, потому что в то время зимы были ещё зимами, катались на длинных коньках-ножах по кругу, а летом, по тому же кругу, уже на роликах.

Тогда, в восьмидесятые, ролики были почти неизвестны. На улицах на них никто не катался, как сейчас.

Мы, как ни странно, не чувствовали себя избранными. Поскольку ролики, которыми в те далёкие годы располагала система советского конькобежного спорта, больше напоминали лапти на колёсах. Или каторжные колодки. Передвигаться босиком по стеклу и то было бы приятнее и быстрее, чем в них.

Ролики были жутко не удобными. Мы выливали на них литры какого-то вонючего масла, но колёсики все равно застревали.

Более того, эти советские ролики были элементарно опасны. Время от времени, причём довольно часто, шуруп в одном из колёсиков вылетал, блокировал его, и ты благополучно нырял «рыбкой» в асфальт. После нескольких лет таких тренировок многие из нас вполне могли продолжить спортивную карьеру в прыжках в воду, еще и с большим успехом. Нередко в конце этих летних занятий мы все были похожи на недоделанных Буратино — кожа красная, в царапинах и кровоподтёках, как будто Папа Карло целый вечер полировал нас «наждачкой». По сути, на каждой ноге мы носили по гранате: неизвестно, когда в следующий раз шуруп вылетит, и она рванет.

Перед началом тренировки каждому выдавали его пару роликов. После занятий их было необходимо вернуть. Это был любимый момент тренировки: все с наслаждением запихивали злобные создания обратно в тёмный шкаф.

Из всех роликов в арсенале нашей спортшколы особенно выделялась одна пара. Мы называли её «ролики-убийцы». Они буквально разваливались на ходу. Выдать их юному конькобежцу означало отправить его на верную смерть. Мы все знали эти ролики в лицо. Очередь на выдачу периодически складывалась в гармошку, когда ребята впереди начинали пятиться назад при виде знакомых киллеров на колёсах.

Но была у тренера и другая пара роликов, тоже одна-единственная, которая кардинально отличалась от своих уродливых братцев. Эти ролики были иностранными. Как они оказались в районной секции — неизвестно. Возможно, их обменяли на вражеского разведчика, попавшего в советский плен. Как сейчас помню: ярко красный ботинок с чёрной полосой. С белыми толстыми, в палец, шнурками. С колёсами от Феррари. Так нам всем тогда казалось.

Эту пару тренер хранил в яйце в ларце на дубе том, как Кощей, чах над ними и выдавал только одному человеку — восходящей звезде нашей спортшколы. Иностранные ролики ехали сами: немудрено, что и без того восходящая звезда ставила рекорд за рекордом.

Предполагаю, никого не удивит, что ролики-убийцы регулярно получал я. Меня было не жалко. Надежд я не подавал. Получая эти противотанковые ежи на ноги, я каждый раз говорил себе, что это за мои грехи — перед тренером, перед советским спортом.

Наши тренировки повторялись как под копирку. Первым в закат улетала восходящая звезда на своих Феррари.  За ним устремлялись все остальные каторжники в колодках. А замыкал растянувшуюся колонну на приличном расстоянии ваш покорный слуга, передвигавшийся почти пешком, с грацией робота Вертера. Тяжело мчаться, когда на твоих роликах давно образовались протекторы, похлеще трактора «Беларусь».

Парадоксально, но что такое скорость я, конькобежец, не знал. Пару раз мне даже удавалось задремать во время катания на своих калошах.

Однажды я стоял в очереди на выдачу роликов перед тренировкой. Как обычно — последним. Остальные ребята свои коньки уже получили и дожидались меня, по регламенту, чтобы всем вместе выйти на улицу. Тренер на секунду замешкался, наклонился куда-то и протянул мне ролики. Я взял их, не глядя, и, зевнув, поплёлся к товарищам. Едва я приблизился к ним, толпа начала медленно расступаться. Все смотрели на меня пятикопеечными монетами.

Я взглянул вниз. В руках я держал ярко-красные ботинки с чёрной полосой. Колеса Феррари сверкали как новенькие.

До сих пор не могу объяснить, почему тренер тогда выдал мне, колченогому, чемпионские ролики. Возможно, просто пожалел. Возможно, ему надоело постоянно видеть на моем лице следы асфальта. Возможно, это была тренерская хитрость. Впрочем, к чему хитрить с Буратино: дерево не может эволюционировать в золото.

Факт в том, что в тот день я впервые почувствовал ветер в лицо. И что я даже побил какой-то рекорд восходящей звезды. Но в сравнении с ветром второе для меня не имело никакого значения.

Вот точно так же, как эти ярко-красные чемпионские ролики, мне однажды выдали Артёма. Неизвестно, за какие заслуги. И точно так же я впервые в жизни узнал, что такое ветер в лицо.

*********

Папины страхи

Моя многолетняя ипохондрия (звучит, как название лекарственного растения) поменяла вектор и перенаправилась на Артёма. Она шире страхов за его здоровье. К ней радостно присоединились разные другие фобии из моих полузатопленных мрачных подвалов.

Например, как-то раз меня посетила гениальная догадка о том, что у Артёма для мальчика слишком писклявый голос. Подозрительно не мужественный. И мало ли что это означает.

К несчастью для меня, эта догадка поразила мой мозг на встрече с друзьями, и я сразу же выдал её в эфир.

«А чего ты хотел в два с половиной года», — спросил один.

«Он, видимо, хотел, чтобы Артём уже сейчас говорил голосом Джигурды: папаня, Ярила призвал меня в полнолуние, я ухожу жечь солому в луга», — ответил за меня второй.

«А ты начни давать ему понемногу крепкий алкоголь, — добавил третий, — у меня на даче сосед с детского сада бухает, и голос у него как раз такой, как тебе нужен».

Чёрствые сухари, эти так называемые друзья. Не понимают всей глубины отцовской души.

******

Папа под капельницей

Маленький ребёнок — это матрица, которая управляет тобой помимо твоей воли. Ты считаешь себя свободным самостоятельным человеком, а ты уже давно пиксель.

Однажды я пришёл в гости к знакомым, один, без жены и без Артема. Я в задумчивости прохаживался вокруг праздничного стола, ещё перед тем, как все приглашенные расселись, и на автопилоте отодвигал ножи от края стола, переставлял бокалы от тарелок в центр и втыкал вилки в салаты. Это только для пифии ложки нет, а для нас, в детской матрице, она ещё как есть, так же, как и вилки с ножами и прочее колюще режущее. Я очнулся только после того, как в мимозе торчало уже три вилки.

За моей спиной, в другом конце комнаты, интеллигентно шушукались двое. Они были уверены, что на таком расстоянии возможности человеческого слуха ограничены. Но я же не человек, я пиксель, напоминаю. Я все слышал. Эти люди, видимо, профессионально разбирались в предмете.

«У него что, обсессивно — компульсивное расстройство?» — прошептал один.

«Нет, у него двухлетний ребёнок», — ответил второй.

Потом помолчал и добавил:

«Хотя, в принципе, симптомы одни и те же».

*****

Ходячие диктофончики

Маленькие детки — как ходячие диктофончики.

Бегают под ногами и все записывают.

Когда именно у них включается та самая красная кнопка записи, никто не знает.

В любом случае, молодым родителям после рождения ребенка с самого начала лучше жить так, как будто их прослушивают. Безопаснее.

Потому что однажды наступает момент истины.

Ребенок выдает первую осмысленную связную фразу.

И по ней, как по черепку древней амфоры, можно будет многое сказать о культуре семьи.

Вот так же весной сходит снег, и все окурки, пакеты, бутылки вылезают наружу. Реже — подснежники, гораздо реже.

У меня это еще впереди.

Я жду, с предвкушением и опаской.

Мало ли что.

Хорошо, если первой фразой Артема станет «экзистенциализм — это гуманизм».

А если нет?

Я тут в период его самого губко — впитывающего возраста смотрел много футбола с участием сборной России. На три диктофона наговорил.

А что если он скажет «Березуцкий чмо»?

Это непредсказуемо.

Вон, у моих друзей — вообще катастрофа.

Семейный прием, светский раут. Все за столом: тещи и тести, свекры и свекрови, тетушки и дядюшки, бабушки и дедушки, — нешуточный такой слет.

И их любимое чадо вместе со всеми, ковыряет ложкой что-то невразумительное в своей тарелке.

Сынок у друзей до того дня почти ничего не говорил. Выдавал какую-то классическую детскую попсу — «папа», «мама».

И тут мой друг, отец малыша, потянулся за бутылкой пива на столе.

И посреди тотальной тишины, которая, как обычно, почему-то всегда некстати повисает в самые неподходящие моменты, его сынок говорит четко, ясно и членораздельно:

«Папа, пиво — мое!»

******

По душам

Лежим с Артёмом перед сном в большой кровати, беседуем. Точнее, я беседую, а он дует молочко из бутылки с соской. Я обычно ему рассказываю про то, как засыпают птички, рыбки и сосед Лёха. А тут подумал, зачем ребёнку эта туфта, надо с ним уже как со взрослым, как с равным.

И начал жаловаться сыну на свои проблемы, неурядицы всякие. Разошёлся чего-то, погружаюсь в детали, ручками размахиваю, слюной брызжу. Наконец, опомнился. Поворачиваю голову к Артёму.

Он замер, не шелохнётся, только горят в темноте два больших глаза. Посмотрел сынок на меня внимательно и вдруг протягивает мне свою бутылочку с молоком. А в ней добрая половина осталась. Артём очень любит молоко перед сном, все до капли выпивает и ещё просит. Так сын решил поддержать отца. Чем могу, папаня, как говорится, чем могу…

В годы тревожной юности мы вот так же передавали друг другу бутылку портвейна и хлестали из горла, делясь мировыми проблемами.

*****

Письма римскому другу

У Артёма небольшой запорчик. Я на работе, на встрече, нервничаю.

Пишу украдкой под столом сообщение жене в Вайбере.

«Покакал?»

Она долго не отвечает, нервничаю ещё больше. Представляю себе картину распухающего малыша, гигантских хомячьих щёк, выпученных глаз.

Наконец, приходит ответ.

«Ещё не какал, дружище. Только пописал. Спасибо за заботу. Как покакаю — отпишусь».

Вместо жены я впопыхах отправил сообщение товарищу.

А он ничего, молодец, не стушевался.

*****

Круче этого

Иногда я украдкой наблюдаю за тем, как Артём тихонько играет один, и через некоторое время начинаю чувствовать лёгкую боль в щеках. Только тогда я понимаю, что все это время беспрерывно улыбался. Уже почти три года прошло, а все не отпускает.

Круче этого ничего нет. А я кое-что попробовал в жизни.

*****

Все родники нашей жизни бьют из детства.

Во времена великой засухи, когда я сеял свои лучшие семена, а пожинал пустыню, потому что их сдувал злой ветер современного города, я спасался ими, теми родниками из детства. Глоток тех воспоминаний, даже один, судорожный, был способен вернуть жажду жизни.

Детство — это священный возраст. Главный возраст человеческой жизни.

Именно в детстве нам пришиваются крылья. И от того, как крепко нам их пришьют, зависит вся наша судьба.

Воспитание детей — ювелирная работа. Мы имеем дело с тонкой паутинкой ребенка. Как прожилки первой листвы, его душу видно на свет.

Касаться этой невесомой паутинки нужно крайне осторожно. Потому что дальше, с возрастом, она станет теми корабельными канатами, по которым повзрослевший ребенок полезет устанавливать свои алые паруса. И если родители или кто-то, допущенный в детскую, своими неуклюжими чувствами, своими грубыми пальцами повредят звенящие нити той паутинки, в самый ответственный момент их детям не за что будет ухватиться по пути наверх.

Ребенок — не барабан, постучал и забыл. Ребенок — сложный струнный инструмент, ребенок — это скрипка. На нем нужно учиться играть. Так, чтобы не пережимать его струны, иначе музыки не получится, но и не выпускать из рук.

Я стараюсь.

Я стараюсь бережно держать Артема в своих руках. С деликатностью музыканта. С осторожностью ювелира.

Чтобы ничего не повредить и не оставить острых краев в его детстве, на фундамент которого, он, взрослый, будет вставать босиком.

Вам понравилась статья? Поделитесь ей с друзьями!




Рассылка Наши Дети

Получайте наши лучшие тексты на e-mail

Присоединяйтесь к нам