Нажмите ENTER, чтобы посмотреть результаты или нажмите ESC для отмены.

Свои и чужие

Фотография Ольга Агеева

 

Всю жизнь она делит людей на две группы, всего на две. В одной поначалу только бабушка, мама и папа, безопасные, свои. В другой — все остальные.

Это разделение возникает, когда трехлетняя Лора, бабушкина радость, вся покрытая поцелуями от макушки до розовых круглых пяток, в первый раз прорывается из детской в большую комнату, к гостям. Летний вечерний жар сочится с балкона вместе с сигаретным дымом, в углу булькает кассетный магнитофон. Празднично пахнет огурцами и растаявшим майонезом, скатерть в розовых винных пятнах. Родители — румяные, ласковые, распахивают руки ей навстречу, но она летит мимо, прямиком к столу, где сидит женщина в синем платье, яркая, как тропическая птица. На шее у птичьей женщины — длинная нитка бус, составленная из сахарных жемчужин, и маленькая Лора карабкается вверх по загорелым коленям, зарывается лицом в лазурный прохладный шелк. Обмирая от восторга, кусает одну из белоснежных бусин, потому что красота невыносима.

Жемчужина скрипит в слабых Лориных зубах, несъедобная и кислая. Прекрасная гостья охает, содрогаясь, и поджимает ноги.

 

— Га-а-аль! — говорит она. — Галя, убери ее, у нее слюни! Блин, она ж сейчас все платье мне уделает.

 

И пока рыдающую Лору несут назад, в детскую, возвращая под присмотр задремавшей бабушки, она запоминает накрепко, навсегда: отвращение на гладком гостьином лице и смущенное, виноватое мамино бормотание. Желтые ромбы на обоях в коридоре. И то, что любовь — не безусловна. Не полагается нам по умолчанию.

«Чужие», так бабушка зовет тех, кто пока не любит Лору. Чужих не надо трогать руками, их опасно обнимать; с чужими даже нельзя заговаривать на улице, обидеть могут, говорит бабушка и хмурится, тревожно целует Лору в заплаканные глаза. Граница проложена, и мир раскололся надвое, но деление это несправедливо (уверена Лора), ведь куски неравны; и потому она старается, как может. Любыми средствами уравнивает баланс. Лорина задача проста: переманить как можно больше чужих на свою, хорошую сторону.

В четыре с половиной она приносит из дома в садик свое сокровище — немецкий игрушечный зоопарк, две дюжины крошечных резиновых зебр, верблюдов и львов, и серого тяжеленького слона.

Раскладывает в игровой комнате на полу и садится рядом, и ждет любви. И в следующие четверть часа раздает их, одного за другим, счастливая, с пылающими щеками: всех зебр и жирафа. Верблюда и гориллу с детенышем.

 

Меняет неживых друзей на настоящих торопливо, без сожалений. Потрясенная простотой этого обмена.

 

Вечером, по пути домой, она перечисляет бабушке свои победы. Алеша и Надя, и Катя Сорокина, и та девочка с рыжими волосами, которая дерется, и Антон Иванов — все! Все в группе теперь любят ее, и как же ей не сказали раньше, что так можно? Раздари-и-ила, дуреха, непонятно вздыхает бабушка, гладит толстую Лорину шапку. И радость, до этой минуты абсолютная, вдруг начинает сдуваться и блекнет, теряет цвет. Ночью Лора лежит в своей кроватке ничком, укрывшись с головой, уже неуверенная, раскаявшаяся. Беззвучно всхлипывает в подушку. Сильнее всего, до слез ей жалко серенького слона. Она не может вспомнить, кому его отдала.

Лорина борьба смешна, обречена изначально, ведь пропорция непобедима.

 

Семь миллиардов равнодушных чужаков против жалкой кучки своих. Но когда тебе шесть, капитуляция еще невозможна.

 

Такой вариант просто не приходит ей в голову, и Лора не сдается, раздвигает границы, на ходу меняет правила. Раздает необеспеченные кредиты. Готова авансом назвать другом всякого, кто хоть раз ей улыбнулся. Например, рыжего Диму Галеева. Шестилетняя Лора отталкивается ногами от земли и взмывает в воздух, Дима отодвигается назад по доске качелей и смотрит снизу вверх, запрокинув голову. Он спрашивает: когда мы вырастем, ты на мне женишься? У Димы бледные глаза навыкате и вечно заложенный нос; кроме того, Дима глуповат. Но он улыбается ей, а значит — свой, и потому, уступив его взволнованным просьбам, Лора не отворачивается, когда он расстегивает штаны и спускает их к тонким ободранным коленкам. Она соглашается посмотреть. Друзья слишком ценны, их нельзя обижать отказом.

У маленькой Лоры круглые черные глаза и кудряшки, и смешная ямочка на подбородке. Среди русых, розовых славянских детей Лора — чудесный темный орешек, заметный, единственный; к тому же, она уступчива и добра. Казалось бы, ее руки полны козырей. Но мироздание ехидно и всегда наказывает нас за жадные желания, а Лора слишком старается. Слишком хочет, чтобы ее любили. И поэтому ее не любят.

Ей не прощают ничего. Ее поспешную готовность улыбнуться принимают за угодливость, а то, что она не жалуется, не просит защиты взрослых и раз за разом возвращается, неспособная смириться с нелюбовью — за слабость. Но она все еще упорствует. Сжимает зубы и штурмует свою гору.

В семь лет Лора весит двадцать килограммов. Каждое утро она надевает огромный школьный ранец и выносит из дома аккуратно завернутую домашнюю любовь: чистенькие тетрадки в прозрачных обложках, пенал с остро заточенными карандашами, яблоко и бутерброд, с которого мама срезала корочки. Когда Лора, низенький гладиатор с высоко поднятым подбородком и шелковыми лентами в волосах, проходит в огромные, широко распахнутые школьные двери, эта негромкая любовь прикрывает ей спину, как щит.

Этот щит (который никому не виден, о котором никто не знает) и помогает ей справляться с хихиканьем и подножками, с жеваной бумагой за шиворотом — одну неделю, а за ней другую и третью; до тех пор, пока она не находит свой ранец выпотрошенным в туалете. Сидя на корточках, Лора шарит ладонями по влажному полу, собирает растоптанные карандаши и смятые учебники, и раскисший пакетик с завтраком. Оскверненные вещи изранены и потеряли свою силу. Если она не спрячет их за пазуху и не заберет отсюда, они съежатся и умрут, как выпавшие из гнезда птенцы. Лора ползает на коленях по мокрому кафелю, боясь упустить кого-то и спасти не всех, и находит тетрадную обложку, разорванную надвое прямо поперек старательных маминых букв «ЛАРИСА ТАГИРОВА, 1-Й «В» КЛАСС». На одну невыносимую секунду ей вдруг кажется, что буквы и есть — мама. Это мама лежит на нечистом полу возле унитаза мягкой улыбкой вверх, светлыми волосами в воде. И вот тогда, только в этот момент Лора пугается всерьез. Впервые осознает масштаб, пропорцию нелюбви, с которой придется иметь дело. Начинает сомневаться в том, что ей хватит сил.

 

Испугавшись, мы легче всего превращаемся в жертву, потому что страх искушает других.

Само существование жертвы (которая уже малодушна, заранее готова понести урон) — соблазн остальным сделаться хищниками. Незлые, обычные семилетние дети слишком слабы, чтобы этому сопротивляться.

Сами того не понимая, Лора и ее невзрослые мучители — всего лишь пассивные заложники безглазого эволюционного механизма. Внутривидовая борьба устроена просто, как лопата; не знает ни сомнений, ни жалости. Это схема. Формула. И двадцать девять маленьких одноклассников атакуют Лору не по своей воле. Инстинктивно. Какая-то совокупность случайностей (может быть, встреча с синей женщиной-птицей и ее несъедобными бусами, или бабушкино недоверие к «чужим», а то и просто смуглая кожа и редкий в этих краях цвет волос) — словом, что-то сделало Лору непохожей, отдельной, а следовательно — более уязвимой, чем ее сверстники. И в семь лет губит ее так же верно, как сломанная нога погубила бы антилопу.

Очень быстро, в считанные недели школьная Лорина жизнь распадается в точном соответствии с бабушкиным принципом: на «я» и «они». День за днем она возвращается из школы домой со своим ранцем, потерявшим магическую силу. Они идут чуть позади, группой. Иногда Лора слышит свое имя, или снежок, брошенный неумело и неметко, разбивается на мокром асфальте у нее под ногами, но она держит спину прямо и не оборачивается, ровно ставит ноги. Жертва обязана быть более чуткой, чем охотник, это вопрос выживания, и поэтому Лора знает, что зыбкое равновесие пока не нарушено. Странная сила, заставляющая ее преследователей тащиться следом, еще никак не оформлена, непонятна им самим. Но стоит ей хоть раз сорваться на бег, она сама подскажет им причину, объяснит расклад. И вот тогда они бросятся. Будут гнать ее до самой двери, как бродячие собаки.
Она весит двадцать килограммов, ни разу в жизни не дралась. Ей нельзя бежать.

 

В десять Лора уже не хочет от них любви; она устала. Пора признать: в этот раз что-то действительно пошло не так.

Ольга Агеева 21

Но мир велик и не ограничивается жестокими третьеклассниками. А следовательно, достаточно просто подождать. Пересмотреть задачи, перенастроить прицелы, учесть прежние ошибки. Подготовиться получше.

И вот, положив подбородок на руки, она сидит за первой партой и улыбается новенькой учительнице — широко, до боли в губах. Незнакомцы непредвзяты (уверена Лора), они не свидетели наших прежних поражений, а значит, не отравлены ими. В каждом новом знакомстве мы опять безгрешны, как новорожденные. Всегда есть шанс, что новая инкарнация окажется удачнее предыдущих.

Юная Ольга Генриховна прекрасна, как артистка Ветлицкая. У нее прямые светлые волосы, а брови выщипаны тонкой беззащитной дугой. Она читает фамилии из классного журнала и всякий раз ненадолго поднимает глаза, рассеянно улыбаясь. Запомнить за один раз три десятка детских лиц невозможно так же, как и полюбить одновременно тридцать десятилетних детей. Но Лора оптимистична; настроена на удачу.
— Николаева!
— Здесь!
— Мирошниченко!
— Я!
— Пши-бы-шев-ский, — с трудом читает Ольга Генриховна; и вечно смущенный длинной своей фамилией Витя Пшибышевский привычно подскакивает уже на слоге «бы» и кричит:
— …бы-шев-ский! — виновато, как будто выхватывает у нее из рук тяжелую сумку.
— Пятаков!
— Табарчук!

Здесь Лора садится очень прямо, кладет ладони на парту. И тянет шею. Я, думает она. Я. Теперь — я. Вот — я.

— Тагирова, — говорит Ольга Генриховна и морщит нежный нос. — Ой. Та-ги-ро-ва… Это ж не русская фамилия, да?

И Лора, которая уже вскочила, уже вытянулась во фрунт и закатила глаза к потолку; Лора с огромной бесполезной улыбкой на тысячу ватт. Лора, сто тридцать сантиметров неоправданных пустых надежд — опускает плечи и думает, ну и что. Ну и что.

Нерусская, с осторожным восторгом шелестит у нее за спиной неглубокое море, получившее новый аргумент. Новый повод.

неррррруууу. нерррусссс. неррррусссссская.

И Лора думает — ладно. Ну, ладно. Не в этот раз.

 

Отрывок из незаконченного романа Яны Вагнер, писателя, автора романов «Вонгозеро» и «Живые люди»

  • Все книги Яны Вагнер на OZON
  • Все книги Яны Вагнер на ЛитРес

Фотография Ольга Агеева

Вам понравилась статья? Поделитесь ей с друзьями!



Присоединяйтесь к нам

Не пропустите самые важные статьи. Подпишитесь на нашу рассылку